Обманутые ожидания

Порой отношения с учениками оборачиваются для педагога личной драмой, разочарованием в самом себе или в ребенке. И вряд ли можно считать себя застрахованным от подобной опасности, даже если кажется, что видишь людей насквозь.

Когда мне было 20 лет и я учился на четвертом курсе педагогического института, позвонила мне однажды незнакомая женщина, как потом выяснилось, известная директриса одной из московских школ. (Ей тогда было, наверное, лет 50–55. Возраст в данном случае важен, чтобы понять историю в целом.) Оказалось, что некто Антон, шестнадцатилетний парень, с которым я недавно случайно познакомился, учится в десятом классе ее школы, но, что главное, по существу – ее приемный сын.

Парень был умный, интересный, симпатичный; воспитывался, точнее, жил в доме тетки с братом – инвалидом детства. Родителей не было (сейчас не помню точно: не то кто-то из них сидел, не то спился, не то покончил жизнь самоубийством). И Ксения Васильевна (так звали женщину) практически усыновила его. Это было не обычное учительское шефство, это было подлинное материнство. Ни для кого не являлось секретом, что К.В. просто любит Антона и принимает живейшее участие в его судьбе.

Его поначалу как будто не тяготило это участие: он отнюдь не чурался ее помощи, не стеснялся их отношений, был искренен и тоже считал К.В. своей приемной матерью (хотя никогда, насколько помню, не называл ее так). Антон жил нескучно и вечно попадал во всякие истории: примитивные драки, наркотики, “опасные связи”. К.В. же постоянно вытаскивала его из затруднительных ситуаций, защищала, покрывала во всём, журила, жалела и надеялась на лучшее будущее.

Однажды она узнала, что среди знакомых ее сына появился какой-то студент педагогического института, по слухам, вменяемый парень, “старший товарищ”, который имеет на него влияние, и, кажется, позитивное (или, во всяком случае, нужно это выяснить), и решила с ним познакомиться, а если удастся, привлечь в союзники. Так началась наша, можно сказать, многолетняя дружба, и так сложился наш педагогический альянс с К.В.

Мне льстило, что взрослая женщина, годящаяся по возрасту мне в матери, директор школы, так доверительно и с уважением ко мне относится. И я старался изо всех сил помочь, при этом всякий раз демонстрируя ей и доказывая себе, какой я на самом деле влиятельный.

Антон действительно на первых порах был привязан ко мне, часто бывал дома, прислушивался к советам, выполнял почти все “педагогические” просьбы. Он уважал меня, а я нещадно эксплуатировал его уважение, что называется на злобу дня: “Антон, позвони К.В., извинись перед К.В., поговори с К.В., не забудь о дне рождения К.В., не расстраивай К.В., не будь свиньей по отношению к К.В.” и тому подобное. Конечно, я не казался таким занудой (кто бы меня тогда столько выдержал), наше общение было разнообразным, и, смею надеяться, интересным. К тому же в ряде жизненных переплетов Антона мне приходилось принимать непосредственное участие: то совместно защищать его квартиру от грабителей, то не выпускать из собственной до утра, пока не придет в норму. И всё же с моей стороны наше общение всё больше и больше напоминало то самое пресловутое, нелепое шефство.

Своеобразный треугольник – К.В., Антон и я – существовал, наверное, почти десять лет. Многое за это время произошло: взрослые дети и муж К.В. поначалу терпели, жалели ее, но потом стали не выдерживать, выдвигая чуть ли не ультиматум – или мы, или он; К.В. извелась и изнервничалась, пытаясь как-то переломить ситуацию, стабилизировать ее, ибо Антон всё наращивал свою биографию “нескучных историй”: пил, не поступил в институт, пошел в армию, откуда его комиссовали, он нигде толком не работал.

В конце концов она раньше срока ушла на пенсию, пыталась отвлечься живописью, болела, а Антон всё больше свинячил и отдалялся. Меня же тем временем уже сильно тяготила роль посредника-миротворца, несколько раздражала К.В. своим вечным причитанием, жертвенной привязанностью, всё меньше и меньше становился интересен Антон, который медленно деградировал и превращался в заурядного ханурика. И я, пожалуй, был рад воспользоваться моментом, когда, накрученный очередным рассказом К.В. о его непорядочности и неблагодарности, заметивший уже явно накопившуюся усталость и некоторое безразличие с ее стороны, плюс ко всему погрязший в собственных драматических историях с детьми (к тому времени я считал себя “великим педагогом” и полностью погрузился в самостоятельную педагогическую деятельность), использовал разговор с Антоном для разрыва всяческих отношений. Помню почти дословно свои последние слова, сказанные ему: “Ты знаешь, у меня в отношении тебя лишь одно, к сожалению, неисполнимое желание: как-нибудь познакомиться заранее с людьми, с которыми тебе еще предстоит встретиться в жизни, чтобы успеть их предупредить о том, какое же ты дерьмо”.

Больше никогда с Антоном я не встречался, не разговаривал, слышал только, что судьба его сложилась несчастливо… Но речь не об этом. Спустя много лет я совсем не уверен, что этот парень был просто мерзавец, а Ксения Васильевна пострадала ни за что. Я хорошо помню К.В.: умная, талантливая (писала стихи, увлекалась живописью), но и властная, в чем-то деспотичная; одарить могла щедро, но отнюдь не бескорыстно; душу отдавала, но и отнимала. Так что вполне мог Антон в какой-то момент устать от ее благодеяний, заботы и требований; глубокого и постоянного вмешательства в свою жизнь “из лучших побуждений”, вечного выяснения отношений и ощущения несвободы. Он мог устать и от самобичевания – ах, какой я плохой, как из-за меня хорошие люди страдают, и начать удаляться от этих хороших людей, чтобы не приносить им зла.

Ах, педагоги, педагоги… Сколько среди нас людей с горящими глазами, коллекционеров детских душ, несущих в себе смесь мании величия с комплексом бессилия. Добровольные жертвы с мазохистским удовольствием бросают себя на алтарь, но вместе с детьми, которые, в отличие от взрослых, поначалу не имеют права выбора. А учителя как будто и не догадываются, что потом эти дети вырастают. И тогда самым неожиданным и, как им кажется, жестоким и несправедливым образом расторгают договор. “Нас обманули, – говорят дети, – мы были недееспособны.” “Как же так, – возмущенно кричат родители-педагоги, – вы сами обманщики, верните тогда всё, что мы уже сделали для вас. Кто оценит и в каких единицах жизни нашу боль, наши душевные шрамы, наше не потраченное на что-то другое время? А вам-то уж грех жаловаться: всё, что хотели, вы получали на блюдечке, по первому чоху. Что же плохого мы вам сделали?! Мы думали только о вас, только о вашем настоящем и будущем.”

Я, собственно, недавно вспомнил эту историю, потому что уж больно (притом в буквальном смысле) она напоминала мою теперешнюю. Никогда не мог себе представить, что приблизительно в том же возрасте, как и К.В., переживу всё то, что пережила она, на своей шкуре познаю, что такое педагогическая страсть или просто страсть, сам так увлекусь бывшим учеником, что захочу его усыновить. Невозможно было себе и вообразить, что на какой-то фрагмент жизни это затмит у меня всё, станет ее главной темой, главным смыслом, я испытаю всю амплитуду переживаний, пожну бурю эмоций: десятки раз буду счастлив и сотни разочарован.

Я отчетливо помню, как недоумевал в свое время: как же так, К.В., такая взрослая и умная, директор школы, почему она не видит, что Антон ее просто использует, почему столько времени терпит его хамство, почему не пошлет давным-давно и подальше?

Как снисходителен я был, как, вероятнее всего, глупо смотрелся в своем высокомерии! Легко быть умным со стороны и судить, находясь снаружи…

Некоторые люди, может быть, в утешение, говорили мне, что всё произошедшее с К.В., а теперь случившееся со мной – это венец педагогической карьеры, которого редко кто удостаивается, – перевод учительства в родительство. На мой же нынешний взгляд, это тяжелое испытание, в определенном смысле – наказание за многолетнюю гордыню. Ловцы человеческих душ, влюбляющиеся в своих “жертв”, сами становятся жертвами и заложниками своих страстей.